tolko_myshlenie: (Default)
Статья Ленина, если учесть, что писалась она из гущи тогдашней политической борьбы и потому Ленин расставляет соответствующие акценты, вполне справедлива и добросовестна - даже текстуально. Действительно, Герцен - дворянский революционер, и сам он писал, что "казнь Пестеля и его друзей совершенно разбудила мою душу и решила мою судьбу". И диалектику Гегеля Герцен, как сам пишет, усвоил, и "алгеброй революции" её называл.
Другая знаменитая цитата о "далёкости от народа" тоже основана на неоднократных высказываниях Герцена, например: "Этот новый элемент — элемент веры в силу народа, элемент, проникнутый любовью. Мы с ним только начали понимать народ. Но мы далеки от него. Я и не говорю, чтоб нам досталась участь пересоздать Россию; и то хорошо, что мы приветствовали русский народ и догадались, что он принадлежит к грядущему миру".
Дурачки, которые посмеивались над статьёй Ленина, судя по всему, Герцена не читали.
То же можно сказать и о прочем в статье, в частности, о скептизцизме Герцена: уж конечно, это не переход на либеральные позиции, Герцен критически относился к либерализу, в частности, к английскому и действительно был в большей мере демократ, нежели либерал.
Другое дело, что Герцен, увидевший воочию революцию во Франции 48 г., не испытывал иллюзии по поводу и восставшего народа. А полновластие пролетарского государства так же претило бы ему, как и деспотизм всякого другого.
Он неоднократно критиковал как этатизм (французский), так и демократию как власть большинства: "общество, большинство захватило диктаторскую и полицейскую власть; сам народ исполняет должность Николая Павловича, III отделения и палача", такие общества он видел и в Великобритании, и в США.
В этом смысле скептицизм Герцена не был либерализмом, но не был он, конечно, и социализмом в духе диктатуры пролетариата.
Впрочем, вождь пролетарской диктатуры и писал в статье, что в народничестве, в т.ч. и герценовском, "нет ни грана социализма".
И можно согласиться с тем, что самодостаточные крестьянские общины, как и вообще анархистские прожекты самоуправляющихся маленьких коллективов и в 19-20, и в 21 веке - не более, чем "доброе мечтание".
Реально воплотить в жизнь социалистические идеалы может только сильное государство. И в общем-то чем больше государства в обществе, тем больше в нём социализма. И наоборот.
tolko_myshlenie: (Default)
Мне этот текст (который я по большей части слушал) интересен был изображением повседневности, бытовых подробностей.
Для самого Герцена мемуары - в первую очередь, пространное обличение, иногда - проклятие деспотизма, в особенности, Николая I, обширное дополнение к "Колоколу" и "Полярной звезде", а также итог своего революционного пути.
Но в инвективах Герцен пристрастен и с неизбежностью однобок.
Кроме того, он был вынужден многое умалчивать, ибо опасался повредить тем, о ком писал. Поскольку с тех пор, как Герцен отказался возвращаться в Россию и "развернул революционную агитацию", в некоторые периоды даже один факт встречи с ним в глазах русского правительства представлялся нежелательными, свидетельством неблагонадёжности. Не только хоть какое-то согласие с лондонским изгнанником во взглядах.
Поэтому политическая составляющая книги, конечно, стоит внимания, много можно увидеть параллелей в политической и идеологической жизни первой половины-середины 19 в. с современностью, но всё же, по-моему, куда интереснее её описательная сторона, где автор не стремится что-то проповедовать и ниспровергать, а просто походя бросает зарисовки.
Дальше )
tolko_myshlenie: (Default)
Общественные язвы в России всем известны и они мало меняются из века в век, от общественного строя к общественному строю. Все критиковали деспотизм, высокомерие и воровство вверху, раболепие, пьянство, лень и грубость внизу.
Вопросы к революционерам и реформаторам касаются не диагноза, а способов преодоления всего вышеперечисленного.
Иначе действительно получится, как у Герцена: сначала кричат "Долой деспотизм!", а думать, почему же не становится лучше, начинают потом, после того, как тысячи уже погибли.
Менять в общественном здании несущие конструкции нужно постепенно, хорошо себе представляя, зачем нужна та или иная.
То, с чем боролся Герцен и ему подобные в России - сильная центральная власть, именуемая ими "деспотизмом", - оказалась незаменимой и после разброда и шатаний гражданской войны восстановилась в иной форме в СССР, восстанавливается и сейчас.
И как Герцен видел альтернативу в виде кантонов Швейцарии, так и сейчас внутренние и внешние эмигранты мечтают о сотнях Швейцарий на месте "империи".
Всё течёт, ничего не меняется. Разве что есть небольшой прогресс со свободой слова, да и то, весьма, весьма осторожный.
tolko_myshlenie: (Default)
Герцен передаёт слова "герцога де Ноаль, родственника Бурбонов и одного из главных советников Генриха V": "Вы не первый русский, которого я встречаю с таким образом мыслей. Вы, русские, или совершеннейшие рабы царские, или - простите мне это слово - анархисты. А из этого следствие то, что вы еще долго не будете свободными"
------------
Что-то в этом есть, причём отношение к государству - с древнейших времён и вплоть до современности - едва ли не важнее различий левых и правых, западников и почвенников.
К среднему никак не приходится.
tolko_myshlenie: (Default)
"В пьесе под заглавием «Не наши» он называл Чаадаева отступником от православия, Грановского — лжеучителем, растлевающим юношей, меня — слугой, носящим блестящую ливрею западной науки, и всех трех — изменниками отечеству. Конечно, он не называл нас по имени, — их добавляли чтецы, носившие с восхищением из залы в залу донос в стихах".
tolko_myshlenie: (Default)
Герцен описывает, как спор с некоей дамой привёл его к атеизму:
"Нападки ее на мою философию были оригинальны. Она иронически уверяла, что все диалектические подмостки и тонкости - барабанный бой, шум, которым трусы заглушают страх своей совести.
- Вы никогда не дойдете, - говорила она, - ни до личного бога, ни до бессмертия души никакой философией, а храбрости быть атеистом и отвергнуть жизнь за гробом у вас у всех нет. Вы слишком люди, чтобы не ужаснуться этих последствий, внутреннее отвращение отталкивает их, вот вы и выдумываете ваши логические чудеса, чтоб отвести глаза, чтоб дойти до того, что просто и детски дано религией.
- Вы совершенно правы, - сказал я ей, - и мне совестно, что я с вами спорил; разумеется, что нет ни личного духа, ни бессмертия души, оттого-то и было так трудно доказать, что она есть. Посмотрите, как все становится просто, естественно без этих вперед идущих предположений.
Ее смутили мои слова, но она скоро оправилась и сказала:
- Жаль мне вас, а может, оно и к лучшему, вы в этом направлении долго не останетесь, в нем слишком пусто и тяжело".

-------------
Последнее вообще странно: скорее уж религия "пуста и тяжела", поскольку необходимо заставлять себя верить, подавлять в себе критику религиозных воззрений, тогда как ощутимых плюсов от веры нет.
С другой стороны, страх перед смертью как раз продуцируется верой в загробную жизнь, то есть страхом перед загробными пытками. Если же никакой загробной жизни нет, то и бояться нечего.
Ладно бы, если бы христиане на 100% были уверены, что будут после смерти блаженствовать, но ведь их религия учит как раз обратному: что риск попасть в ад весьма велик. Даже если не впадать в монашеские излишества. Где ж тут избавление от страха? Всё как раз наоборот.
Так что, если уж на то пошло, храбрость нужна именно верующим, а не атеистам, дабы трепетать перед смертью, но надеяться на прощение Господне. Для атеиста же смерть - штука, может быть, и неприятная, и болезненная (особенно, когда организм ещё неплохо функционирует), но уж никак не страшная: всё самое плохое случится только здесь, хуже смерти нет ничего.
tolko_myshlenie: (Default)
Любопытно, что кружки 40-х гг., о которых пишет Герцен - это, фактически, ЖЖ периода расцвета (сейчас мы, понятное дело, наблюдаем его вырождение)
Дальше )
Казалось бы, что особенного в разговорах в гостиных, мало ли о чём трепались аристократы на своих пирах. Надо же им было чем-то более или менее интеллектуальным заниматься, не только же в карты играть, флиртовать, есть и пить.
Но Герцен подчёркивает не один раз, что все подобные разговоры воспринимаются и воспринимались им как важное "дело".
"Я никогда толком не мог понять, как это обвиняют людей вроде Огарева в праздности. Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда... Все это что-то смутно; да и что такое дело?
Дело, business... Чиновники знают только гражданские и уголовные дела, купец считает делом одну торговлю, военные называют делом шагать по-журавлиному и вооружаться с ног до головы в мирное время. По-моему, служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в обществе разобщенном и скованном"

Разгадка тут, думается, в том, что свободное слово было под запретом правительства, оттого и цена его возрастала. И Герцен это сознаёт:
"А между тем такова сила речи сказанной, такова мощь слова в стране, молчащей и не привыкнувшей к независимому говору... Мысль стала мощью, имела свое почетное место, вопреки высочайшему повелению"
Правда, Герцену, похоже, не приходит в голову, что ценность мысли и слова, равно как и вышеприведённых занятий, бесед, поддерживаемых только дефицитом вследствие запрета властей, довольно-таки сомнительны.
Примерно как и при соввласти всякое суждение, идущее вразрез с господствующей идеологией, имело априорную ценность. Хотя в более широком контексте могло быть и откровенной глупостью, не только тривиальностью.
Но правительство своими преследованиями заботливо создавало у диссидентов - хоть николаевской эпохи, хоть советской - иллюзию чрезвычайной собственной значимости, какой-то прямо-таки цивилизационной роли.
Хотя по большому счёту что споры советских диссидентов, что кружков 40-х гг. - форма досуга праздного класса.
tolko_myshlenie: (Default)
"Отец Иоанн был не модный семинарский священник, не знал греческих спряжений и латинского синтаксиса.
Ему было за семьдесят лет, полжизни он провел диаконом в большом селе "Елисавет Алексиевны Голохвастовой", которая упросила митрополита рукоположить его священником и определить на открывшуюся ваканцию в селе моего отца. Как он ни старался всею жизнию привыкнуть к употреблению большого количества сивухи, он не мог победить ее действия, и поэтому он после полудня был постоянно пьян. Пил он до того, что часто со свадьбы или с крестин в соседних деревнях, принадлежавших к его приходу, крестьяне выносили его замертво, клали, как сноп, в телегу, привязывали вожжи к передку и отправляли его под единственным надзором его лошади. Клячонка, хорошо знавшая дорогу, привозила его преаккуратно домой. Матушка попадья также пила допьяна всякий раз, когда бог пошлет. Но замечательнее этого то, что его дочь, лет четырнадцати, могла, не морщась, выпивать чайную чашку пенника.
Мужики презирали его и всю его семью; они даже раз жаловались на него миром Сенатору и моему отцу, которые просили митрополита взойти в разбор. Крестьяне обвиняли его в очень больших запросах денег за требы, в том, что он не хоронил более трех дней без платы вперед, а венчать вовсе отказывался. Митрополит или консистория нашли просьбу крестьян справедливой и послали отца Иоанна на два или на три месяца толочь воду. Поп возвратился после архипастырского исправления не только вдвое пьяницей, но и вором.
Наши люди рассказывали, что раз в храмовой праздник, под хмельком, бражничая вместе с попом, старик крестьянин ему. сказал: "Ну вот, мол, ты азарник какой, довел дело до высокопреосвященнейшего! Честью не хотел, так вот тебе и подрезали крылья". Обиженный поп отвечал будто бы на это: "Зато ведь я вас, мошенников, так и венчаю, так и хороню: что ни есть самые дрянные молитвы, их-то я вам и читаю".
tolko_myshlenie: (Default)
Наилучшее представление о том, что мог бы устроить декабристский круг и сочувствующие им в России, если бы им удалось захватить власть, по-моему, дают не их программы, а образ жизни, поведение данных граждан.
Герцен страстно обличает царское правительство, вообще российское государство за деспотизм (считая виновником оного прежде всего Петра, правда, не очень понятно тогда отношение к допетровскому русскому государству – во всяком случае, об этом в тексте пока речи нет). Критика царизма поскольку он репрессирует за слова, бесспорна – после заговора декабристов правительство явно впало в паранойю, Николаю мерещились везде тайные общества и он не вдавался, насколько реально опасными для царской власти могут быть те или иные люди. Достаточно было неосторожного слова.
Надо, правда, отметить, что государство, и не только российское, и до сегодняшнего дня в принципе очень склонно контролировать слова граждан. Только на место оскорбления величества теперь пришли «hate speech», оскорбления чувств верующих и прочие отрицания Холокоста. Очень живучий рудимент первобытной магии, когда слово не отделялось от дела.
Однако деспотизм русского государства, по Герцену, гораздо шире нарушения свободы слова.
По Герцену получается, что абсолютно всё, творимое государством российским – это сплошной распил, показуха, в лучшем случае, бесполезная забава правительства, а в худшем- бессмысленная жестокость.
В отличие от мер, предпринимаемых дворянством в своих усадьбах.
Так, например, глупы и вредны меры по распространению картофеля, а вот у помещиков «земляное яблоко» вполне себе неплохо выращивается.
Дома общественного призрения, финансируемые из частных средств, были очень хороши, а государство, вмешавшись в эту область, всё испортило.
Армия – вроде бы чисто государственное дело – также в России очень плоха, ведь человек на 25 лет уходит в солдатчину.
Разумеется, отвратительно взяточничество, однако и те, кто взяток не берут, так же очень и очень плохи.
Любопытна, кстати, в связи с армией, история старосты Герцена, вернее, то, как он её описывает.
Дальше )
У Герцена как-то так выходит, что для России плохо и непозволительно всё то, что ущемляет знать, культурный и образованный высший свет и вообще дворянство.
Тем-то в первую очередь и плох Николай, подобно Павлу, пытавшийся обращаться со знатью неподобающе. Поблажки давал, конечно, но очень, очень мелкие, какие-то само собой разумеющиеся, которые-то и поблажками Герцен не считал.
Зато ему, этому самому дворянству, и особенно высшему свету в общем-то всё позволительно, даже взяточничество, а ежели оно и делает вещи нехорошие, то его надо мягко убеждать, журить за проступки, но не наказывать строго.
Предельная вольность дворянства, прежде всего, свобода политической деятельности, полнота власти – вот, собственно, лейтмотив деяний дворянских «революционеров». Они были именно либералами, эдакими Ходорковскими и Березовскими, олигархами 19 века. Ущемления своего состояния в пользу народа они, разумеется, не желали, а хотели ущемить государство, монархию. Отсюда и проповедь «свободы».
Проблема, однако, в том, что их сословные привилегии могли гарантироваться только этим самым сословным государством. В этом плане они пилили сук, на котором сидели.
tolko_myshlenie: (Default)
"Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию невыносимой. Аленицын меня не теснил, он был даже вежливее, чем я ожидал, он учился в казанской гимназии и в силу этого имел уважение к кандидату Московского университета.
В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частию люди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия - дети писцов и секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а крестьян - почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались, делали всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в "бильярдную", говоря, что чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они - офицеры.
Вот с этими-то людьми, которых мой слуга не бил только за их чин, мне приходилось сидеть ежедневно от девяти до двух утра и от пяти до восьми часов вечера.
Сверх Аленицына, общего начальника канцелярии, у меня был начальник стола, к которому меня посадили, существо тоже не злое, но пьяное и безграмотное. За одним столом со мною сидели четыре писца. С ними надобно было говорить и быть знакомым, да и со всеми другими тоже. Не говоря уже о том, что эти люди "за гордость" рано или поздно подставили бы мне ловушку, просто нет возможности проводить несколько часов дня с одними и теми же людьми, не перезнакомившись с ними. Сверх того, не должно забывать, как провинциалы льнут к постороннему, особенно приехавшему из столицы, и притом еще с какой-то интересной историей за спиной.
Просидевши день целый в этой галере, я приходил иной раз домой в каком-то отупении всех способностей и бросался на диван - изнуренный, униженный и не способный ни на какую работу, ни на какое занятие. Я душевно жалел о моей крутицкой келье с ее чадом и тараканами, с жандармом у дверей и с замком на дверях. Там я был волен, делал, что хотел, никто мне не мешал; вместо этих пошлых речей, грязных людей, низких понятий, грубых чувств там были мертвая тишина и невозмущаемый досуг. И когда мне приходило в голову, что после обеда опять следует идти и завтра опять, мною подчас овладевало бешенство и отчаяние, и я пил вино и водку для утешения, А тут еще придет "по дороге" кто-нибудь из сослуживцев посидеть от скуки, погуторить, пока до узаконенного часа идти на службу...
Через несколько месяцев, впрочем, канцелярия сделалась несколько полегче.
Долгое, равномерное преследование не в русском характере, если не примешивается личностей или денежных видов; и это совсем не оттого, чтоб правительство не хотело душить и добивать, а от русской беспечности, от нашего laisser-aller. Русские власти все вообще неотесанны, наглы, дерзки, на грубость с ними накупиться очень легко, но постоянное доколачивание людей не в их нравах, у них на это недостает терпения, может оттого, что оно не приносит никакого барыша.
Сначала, сгоряча, чтоб показать в одну сторону усердие, в другую - власть, делаются всякие глупости и ненужности, потом мало-помалу человека оставляют в покое.
Так случилось и с канцелярией".

----------------------
Тут замечательнее всего не отношение молодого «демократа» и «сен-симониста» Герцена к работе и своим сослуживцам, но то, как он об этом пишет в 40-летнем возрасте.
Получается, что работа воспринимается автором как наказание, как месть правительства – и ничего более – и в зрелые годы.
Тогда как богатство и крепостные, избавляющие от труда,– штука вполне естественная.
Что касается народа – так ведь это «люди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия», писцы всякие.
Любопытно, что когда Герцен описывает процесс и начало своей ссылки, он редко вспоминает про камердинера, последовавшего за ним.
Упоминания случайны – камердинер удостоен пары слов из-за того, что стал молиться на пароме, когда паром мог утонуть.
Надо полагать, что царские репрессии в отношении знатного дворянина без слуг не только «гонители», но и сам Герцен просто не могли представить себе. Примерно как и в плане телесных наказаний, обычных для народа: Полежаев приготовился зарезаться перед грозящим наказанием «сквозь строй». Наказание было законно, поскольку Полежаев лишён был личного дворянства. Впрочем, царь это наказание не утвердил. Здесь тоже получается, что и для царя, и для самого Полежаева дворянство вовсе не было чисто юридическим отношением, а скорее, породой, которую человек имел по рождению.
tolko_myshlenie: (Default)
«Былое и думы».
С одной стороны, не может не вызывать симпатии демократическая позиция автора. Видно, что Герцен не из праздного интереса, а с сочувствием и искренним желанием изменить ситуацию наблюдает за крепостными и вообще народом. Видит в них людей. Истории о крепостных, которые по барской причуде получили образование, но остались при том крепостными и не вынесли своего прежнего состояния, очень ярки. Или о положении дворни.
С другой – ленинская фраза о страшной далёкости от народа как нельзя лучше характеризует Герцена. Взгляд-то сочувственный, но сугубо внешний. Совершенно другая вселенная. Когда Герцен пишет о наказании для декабристов и прочих репрессированным царизмом, то получается, что наказание-то состояло для этих дворян всего лишь в некотором приближении к жизни простонародья. Причём именно «в некотором» - о том, чтобы отнестись к ним как к «подлому сословию» (разумеется, никем не репрессированному – обычная, повседневная жизнь) и речи не шло – даже в солдатах у них всегда какие-то поблажки, учёт начальством, что сии гонимые – вовсе не такие, как все. Я уж не говорю о деньгах, вспомоществовании родных и знакомых, которые и без всех поблажек уже создавали особые условия. Пожить одной жизнью с народом, собственно, никто из них для себя и представить не мог.
Скажем, как великий подвиг представлено, что дети репрессированных Пассеков вынуждены были служить и давать уроки, чтобы заработать на жизнь. Ибо Николай конфисковал их имение, а на просьбу сестёр многодетного семейства о возврате крепостных злодейски не обратил внимания, посчитав, что одного прощения было довольно
«Остались дети одни с матерью, кой-как перебиваясь с дня на день. Чем больше было нужды, тем больше работали сыновья; трое блестящим образом окончили курс в университете и вышли кандидатами. Старшие уехали в Петербург, оба отличные математики, они, сверх службы (один во флоте, другой в инженерах), давали уроки и, отказывая себе во всем, посылали в семью вырученные деньги».
Ужасное, однако дело – служба, да ещё и подработка.
Однако, разве не за освобождение крестьян ратовали все эти революционеры, с какой же стати жаловаться что рабов-крестьян вдруг не стало и приходилось обходиться без них? Возможно, они желали, чтобы за ними сохранили земли, которые бы они могли сдавать тем же крестьянам, однако где ж тут тогда «равенство» и «братство», коли уж дадена «свобода»? То же и насчёт «деятельности». Герцен описывает судьбу Михаила Орлова, который, благодаря связям, отделался лишь кратковременной ссылкой за декабристские дела, но очень страдал:
«Бедный Орлов был похож на льва в клетке. Везде стукался он в решетку, нигде не было ему ни простора, ни дела, а жажда деятельности его снедала.
После падения Франции я не раз встречал людей этого рода, людей, разлагаемых потребностью политической деятельности и не имеющих возможности найтиться в четырех стенах кабинета или в семейной жизни. Они не умеют быть одни; в одиночестве на них нападает хандра, они становятся капризны, ссорятся с последними друзьями, видят везде интриги против себя и сами интригуют, чтоб раскрыть все эти несуществующие козни.
Им надобна, как воздух, сцена и зрители; на сцене они действительно герои и вынесут невыносимое. Им необходим шум, гром, треск, им надобно произносить речи, слышать возражения врагов, им необходимо раздражение борьбы, лихорадка опасности - без этих конфортативов они тоскуют, вянут, опускаются, тяжелеют, рвутся вон, делают ошибки. Таков Ледрю-Роллен, который, кстати, и лицом напоминает Орлова, особенно с тех пор, как отрастил усы".

То есть знать наша была не против «деятельности», но под этой деятельностью понимала некие политические акции, за которые кто-то (очевидно, гадкое правительство) должен был им платить и неплохо платить, чтоб хватило на светскую жизнь. И разумеется, никто из них и не представлял себе, что надо «работать». Работать должен кто-то другой, более для того подходящий…
Для молодёжи Герцен видит достойную жизнь в неких «души прекрасных порывах», описывает невинные забавы студенческих пиров и очень сурово обличает «мещанское совершеннолетие молодежи», когда она думает лишь о деньгах. С такими настроениями мысль о том, что кто-то вынужден работать, чтобы иметь возможность учиться и что надо учиться, чтобы получить специальность, с помощью которой потом будешь зарабатывать на жизнь, на ум не идёт. Молодёжь не о таких низменных пустяках должна думать, а том, чтобы правительство перетрясти – вот это достойное занятие для молодёжи.
В принципе, оно и понятно – сам Герцен, хоть и был уязвлён своим статусом незаконорожденного, но, однако
«отец мой определил-таки меня на службу к князю Н. Б. Юсупову в Кремлевскую экспедицию. Я подписал бумагу, тем дело и кончилось; больше я о службе ничего не слыхал, кроме того, что года через три Юсупов прислал дворцового архитектора… известить, что я получил первый офицерский чин».
Потом, опять же по протекции Юсупова, он был «командирован» в университет и поступил на физико-математический факультет, однако науками на жизнь зарабатывать не собирался, а воспоминания у него об университете, скорее, характера политического.
С другой стороны, если сравнивать образ жизни молодёжи, подобной Герцену, с другими московскими барами, то круг автора «Былого и дум» выглядит, конечно, выигрышно.
Бездельниками были и те, и другие, но эти, по крайней мере, были прекраснодушными бездельниками.

Profile

tolko_myshlenie: (Default)
tolko_myshlenie

September 2017

S M T W T F S
     12
345 6789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags